Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
21:43 

Эльф

.кукумбер [DELETED user]
Название: Эльф
Фандом: ФМА: Бразерхуд
Персонажи: Эдвард Элрик, Альфонс Элрик, Линг Яо
Размер: мини
Рейтинг: G
Тип: джен
Жанры: ангст, драма, AU, Hurt/comfort, повседневность
Предупреждение: ООС, Постбразерхуд
Дисклеймер:
все принадлежит генетикам, больным и Аракаве
Справка и частичное описание:
Есть такое довольно редкое генетическое заболевание как Синдром Вильямса (Лицо Эльфа). Я не сильна в генетике, потому просто процитирую Википедию.
Это - синдром, возникающий как следствие хромосомной патологии, страдающие которым обладают специфической внешностью и характеризуются общей задержкой умственного развития при развитости некоторых областей интеллекта.
Однако одна из основных особенностей больного - слишком большая социальность, общительность и доброжелательность. Они не могут писать, считать, но у них прекрасный слух. Они не видят зла, постоянно улыбаясь добру, пусть даже фальшивому. Вот про такого больного и написан этот фанфик.
Посвящение: частичной бете по неволе Рюдзаки Рюю и ее маме, а также музе Намакемоно

Врата истины, подобно саду камней, располагаются в далекой бесконечности. Это место пропитано светом, однако настолько далеко от дурного и возвышенного, как комната в безлунную ночь. Только Врата могут сделать бесконечность наполненной ароматом ландышей или вечными страданиями; родной и смутно знакомой или местом беспрерывного скитания. Бесконечность - величайший из абсурдов и сложнейший из Левиафанов.
Но эта бесконечность, эти Врата светлы и прозрачны в своей наивности и непосредственности - Истина любит их. Истина также любит и их хозяина: высокого, анарексичного сложения подростка с золотыми волосами и любопытными глазами.
- Альфонс, - обращается Истина к мальчику с каждой клеточки, атома Врат, - тебе пора уходить. В другой мир - не такой спокойный и мирный. В том мире твое лицо постоянно будет сморщено, Альфонс. Там люди кричат - ты будешь закрывать уши и жмуриться от их резких голосов. Там солнце слишком ярко освещает залитую кровью землю - ты будешь морщить глаза от ослепляющего света. Там воздух пропах горем и глупостью - ты будешь зажимать нос от этой вони. Зачем ты хочешь вернуться, святое создание?
Человечек скребет длинным ногтем по невидимому полу.
- Там брат. Там мир. Истина, - на исхудалом, ярко скулистом лице появляется измученная улыбка, - разве ты никогда не хотел хоть раз забыться в мгновении: прекрасном, наполненном жизненным непостоянством и непредсказуемостью?
Мальчик знает ответ. За время, проведенное в блаженной вечности, он много чего узнал - например то, что Истина также никогда не повторяет дважды.
- Тогда, мой мальчик, прими от меня небольшой дар. Дар редкий и очень ценный, - голос Истины снова разливается по всей Вселенной Врат. - Если ты не желаешь остаться здесь и познать бесконечность времени, стать едва на ноготь равным Богу, Истине, мне, то, - звук концентрируется в малой точке совсем рядом с Альфонсом, будто Истина собирается шептать, - стань счастливейшим из ходящих по земле, Альфонс Элрик. Прощай, мой маленький эльф.


Поезд тихо трогался вдаль по заснеженным долинам Аместриса. Фенологическая весна никак не хотела приходить в вечно медлительную и привыкшую к холоду местность. Еще с раннего детства каждый аместриец знал, что первые лужи начнут появляться только ближе к середине апреля, а снег может лежать едва не до мая месяца. С одной стороны, мальчишкам было одно раздолье кататься на санках еще тогда, когда по календарю должны пробиваться первые неприметные подснежники, когда солнце должно было греть еще спящую землю и готовить ее к скорому сбору урожаев. Но с другой, известный среди нетерпеливой молодежи март проходил еще полуразмытым, одетым в колючий свитер и ужасно скучным в своем монохромном настроении. Аместрийский март был жутким мизантропом - его единственной целью было еще немножко подержать людские сердца в холоде, а цветы спрятанными в пуховых подушках снега.
Обитатели маленького мира-вагона были похожи на медведей, которых так неожиданно заставили выйти из привычной в это время года спячки. Глаза-щелки едва не слипались, когда они глядели в яркий заснеженный мир по ту сторону окна. Жители поезда засыпали за книжками, лениво переговаривались о сущих мелочах и постоянно отмеряли время прибытия на свою станцию. Глядя в окна, они невольно ежились при мысли о том, что скоро им придется покинуть теплый, нагретый их дыханиями поезд и отправится в этот морозный и жуткий мир, так похожий на темную комнату, в которой с непривычки ничего не разглядеть. Большелапые мишки-поедатели меда, спрятавшиеся в предрассветном сне в теплых и уютных берлогах, в которых кроме них одних никого не видно и не слышно.
Но был среди этих мишек еще один - очень веселый и живой мишка. Пока все остальные пытались заснуть и тянули сладкие лапы ко рту, этот крутился, вертелся, едва не срывался с места, чтобы побегать по вагону, заглядывая каждому пассажиру в заспанные глаза, улыбаясь почти беззубой улыбкой. Люди же старались не замечать гиперактивного мальчика, которому так не сиделось на месте. Казалось, он был готов одновременно подружиться со всем салоном, заставить каждого смеяться, пригласить к себе в гости, только бы не оставаться в берлоге совсем одному. Но на него поглядывали не как на лишь беззаботного ребенка - каждый видел, что Альфонс Элрик был болен. Больных людей обычно боятся, очень сильно боятся. Как правило, даже не их, больше то, что они заметят тебя, узнают о твоем существовании и, что еще хуже, заявят о своем. Однако Альфонсу не было до этого никакого дела - его занимало кое-что поважнее. Мальчик никак не мог придумать, как же заставить старшего брата, такого же сонного и злого, хотя бы улыбнуться. Он и так, и этак повернется, сострит рожицу, расскажет на весь вагон веселую мысль, и по голове брата погладит, и чуть не с сиденья свалиться, воображая себя таким же неуклюжим и неповоротливым зверем. А Эдвард все отворачивался, старался не смотреть на братишку, отводил взгляд или изредка прикрикивал на него, чтобы тот потише себя вел. Альфонс даже не обижался - его разум весь бурлил, в голове рождались новые идеи, новые мотивы для песенок, новые необычные фразы, которыми пренеприменнно, просто обязательно надо было поделиться с братом. Например, то, что в старом, связанным бабулей Пинако, свитере, братик был похож на грозного и гордого петушка, что то и дело кукарекал на Альфонса. Мальчик едва не задыхался от этой замечательной идеи, его всего распирало. Но он боялся, что от этого петушок только еще больше будет хмуриться и прижиматься к окну, думая о чем-то своем, невеселом.
Эдвард никак не мог понять безмятежно дремлющих пассажиров, ведь для него эта долгая поездка была сущим кошмаром. Он закрывал глаза - перед ним возникало больное лицо брата, он открывал их и видел, как Альфонс смеется с него, радуется и искренне веселится необычному путешествию.
Молодой алхимик никогда не сможет забыть прежнего лица брата - вечно серьезного, сосредоточенного и бесконечно любознательного. Сейчас он совсем был на себя не похож - любой бы сразу признал в нем больного, неизлечимо больного ребенка.
Взгляд мальчика никак не мог сфокусироваться на одной определенной точке, тонкие брови расходились в разные стороны, окончательно деля верхнюю часть лица на две ассиметричные части. Исхудалое лицо с резко очерченными скулами украшал широкий рот, ненатурально скривленный и едва не «съехавший» на маленький подбородок. Сами контуры лица были будто неумело приклеены к плоской стенке с маленьким, сжатым носиком. Альфонс с трудом передвигался, но нелепо дрыгал ногами в воздухе, будто желая убедить всех, что может так же, как и другие, бегать.
Эдвард помнил свои записи, касающиеся наблюдений за течением болезни брата: «Альфонс испытывает трудности в чтении - он не помнит букв в книгах, которые раньше с легкостью проглатывал и понимал; он с трудом концентрирует внимание на мелких вещах - нарушена мелкая моторика и частично крупная; утеряны способности в математике, наблюдается заметное снижение умственных способностей. Но он поет. Почти каждый раз, когда он остается наедине или, по крайней мере, так считает он, брат начинает петь, как никогда раньше не пел. Чаще всего это просто мотив с произвольным сочетанием услышанных слов, конструкций, выражений. Ему нравится не только петь, но и общаться. Заглатывая слова, невпопад используя новую лексику, он продолжает пытаться, много, часто пытаться, и у него получаются уже какие-то элементы общения. С другой стороны - не более чем просто общение. Во всем остальном он неизлечимо болен. Быть может, это произошло во время расщепления при проходе через Врата, может, это лишь временное недомогание после долгих лет вместе с Истиной, а, возможно, это настоящее проклятие - мне и ему за нашу гордыню и эгоизм. Синдром усиливается: внешне и внутренне - и я чувствую, как навсегда теряю своего братишку. Иногда мне кажется, что лучше бы я умел молиться, тогда я мог бы помочь хотя бы себе самому...»
Каждый день Эдвард наблюдал за Альфонсом, пытался запомнить почти все, что он говорит, делает, как он проявляет различные чувства и эмоции. Он следил за выпирающими из худого тела широкими костями, но взгляд постоянно перемещался на вечно улыбающееся лицо, если это можно было назвать улыбкой. Скорее уродливая гримаса, неправильно сложенные вместе черты составляли сущее убожество, в котором никто бы не признал радость. А именно она это и была. Когда мальчишка смотрел из-за потного окна на танец маленьких снежинок, не тающих в воздухе, а долетающих до самой земли, где они сливались с такими же застывшими капельками воды, на его лице вырисовывалось выражение сладостной утехи. О чем думал тогда маленький Альфонс? О волшебной ли заснеженной стране или же о прячущемся где-то от него лета с ярким солнышком?
Однажды, когда Эдвард снова и снова неотрывно глядел на брата, он понял одну вещь.
- Альфонс, - позвал он тогда его.
Мальчик мгновенно повернулся к брату, радостно улыбаясь с замершими словами на губах.
- Альфонс, тебе нужна помощь, - твердо, но неуверенно говорил Эдвард. - Я понимаю, что не могу тебе помочь. Но, кажется, - его глаза заблестели от влаги, - я знаю тех, кто разумнее и точно вылечит тебя.
Альфонс удивленно моргал, глядя на брата.
- Мы поедем в Ксинг, братишка, - закончил он, полностью уверенный в своих словах.
Тогда Альфонс только засмеялся. Слово Ксинг невероятно забавно, оно короткое и одновременно и шипит, и шепчет, и растягивает губы в неприятной гласной.
Теперь их заснеженная дорога направлялась в это чужое им место.
Снежные вихри становились все больше и больше, заметая путь, обзор, полностью отрезая мысли пассажиров от реального мира.
- Смотри-ка, братишка... Белое полотенце, светлее, чем волосы Уинри... Красиво, красиво-то как... А знаешь, я песенку придумал, про весну. Такая веселая, задорная...
Эдвард на секунду перевел взгляд на брата. Самые несчастные, подумалось ему, те, кто видят окружающий мир, что погибает под обляпанными грязью подошвами наших ног, настолько светлым и девственно чистым. Альфонс просто не умел видеть зло. Он не видел разозленных лиц людей, но видел, как они улыбаются утреннему солнышку; он не обращал внимания на жестокость в глазах детей, он радовался тому, как сладко причмокивают они пухлыми губками, спящие на коленях у родителей. Будто весь мир в какой-то момент стал для него слишком понятным, простым и дружелюбным, будто с ним вдруг стало возможным даже подружиться.
- Ну, братик, глянь, глянь! - продолжал теребить Эдварда весь раскрасневшийся от возбуждения Альфонс. - Чего ж ты не смотришь? Весна ведь, весна!
Эдвард нехотя снова бросил взгляд на заснеженную пустыню, по которой никак не нельзя было сказать о приходе фенологической весны. Что же видят заплывшие глаза маленького Альфонса в однотонной картине за окном?
- Угу, - попытался изобразить он полную незаинтересованность. - Надеюсь, в Ксинге будет как-то потеплее. А хотя... куда ж свитера девать - бабуля столько их напихала, что больше ничего не влезло: ни книги, ни даже твои игрушки...
Альфонс рассмеялся - ему всегда нравилось наблюдать за размышлениями вслух практичного брата. Насколько же это было интересно, насколько умным он выглядел в такие моменты. Порой мальчик мечтал стать таким же, хотел научиться так же мыслить и говорить, как братик, стать почти его копией. Поэтому он очень старался хмурить расходящиеся в разные стороны брови, держать ровно спину и надувать губки.
- Братик, - понизил он голос до серьезного шепота и с максимально напряженным лицом наклонился к брату, - надеюсь, ты не забыл про вкусняшку для братишки Линга?


- Наши люди могущественны, можно даже сказать, что почти всесильны в области медицины, - взгляд императора Ксинга был устремлен в засыпанную белоснежным снегом даль, - но мы не можем тебе помочь.
Эдвард нахмурился. Он попытался отыскать глазами брата, что пытался ходить по улице, очарованный необычными деревьями в новой для него стране.
К удивлению алхимика, как только они приехали в Ксинг, с ними обращались не хуже, чем с самыми дорогими и знатными гостями. Даже не столько в качестве приема, сколько отношения, которое им здесь выказывали. Дети радовались им, как ожившим Богам детских забав; женщины были просто в восторге от Альфонса, от его глупых песенок и сказанных невпопад странных фраз. Сам Линг с удовольствием принимал иностранных друзей, сразу предложив им остаться на неопределенный срок. Вот только помочь он им все равно не в силах.
- Линг, - Эдвард направил взгляд императора на играющего Альфонса, на его бледное болезненное лицо, на нелепые попытки рассмеяться широким ртом, - посмотри на него, ты видишь? Мой брат, любимый брат смертельно болен.
- Он не похож на старика, которому объявили о том, что он не доживет до следующего пьяного Нового года, - узкие глаза Линга казались еще уже, когда он был сильно напряжен.
- Не смешно, - отрезал раздраженный Эдвард. - Как вы не можете ему помочь? Разве вы не видите явные признаки его болезни, его уродливое лицо, то, как ему плохо?
Император резко повернулся на пятках и удивленно наклонился поближе к другу.
- Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? Уродливое лицо? Посмотри еще на него - как можно называть так самый солнечный кусочек рая во всей империи? Попробуй сам еще раз присмотреться к нему.
Эдвард просто не мог признаться, что не в силах снова и снова изучать противные ему черты болезни Альфонса.
- Альфонс прекрасен, - зашептал ему на ухо узкоглазый друг.- Может быть, даже слишком для нашего мира. Я помню старого Альфонса, закованного в стальные доспехи и страх перед всем светом. Если бы тот Альфонс мог плакать, он бы беспрерывно рыдал по ночам. Он действительно боялся всего на свете, потому был и в одном ряду с храбрейшими нашего мира. А этот просто любит все вокруг, зачем же лишать его величайшего дара?
Величайшего дара...
- Но его лицо, как он ходит! - упрямо возразил Эдвард.- Он не способен почти ни на что! Он не способен прочесть ни слова, узнать, когда у него день рождения и понять элементарнейшую алхимическую формулу! Альфонс - не Альфонс, когда он такой. Я не хочу видеть брата всю жизнь поющим песенки и глупо улыбающимся. Не хочу, понимаешь?
Парень едва не плакал от обиды и огорчения. Он не в силах был понять, как можно было обманываться жизнерадостностью Альфонса, в то время, когда ему так сильно нужна помощь. Никто, даже Уинри, даже генерал-майор Мустанг не хотели принять всю серьезность ситуации. Никто. Только что-то твердили про то, как он похож на лесного эльфа из книг с детскими сказками. Эльфа? Порой они казались ему глупее даже самого Альфонса.
- Читать? - Линг чуть отстранился от иностранного гостя, - Ты хочешь, чтобы это наивное и бесконечно светлое существо узнало из книг о том, насколько сложен и жесток окружающий мир? Я не понимаю твоего стремления снова научить его той алхимии, что отняла у несчастного мальчика родителей, тело, брата... На что тебе снова знакомить свое сокровище с недостойной его реальностью? Когда я говорил, что врачи помочь не смогут, я обращался именно к твоей озлобленности и глупости.
- О чем это ты, узкоглазый?
- Ты больнее своего брата в сотни раз. Взгляни, ты просто не хочешь принять его таким, как он есть. Не хочешь ему счастливейшей жизни, самого лучшего брата и самой благоприятной к нему судьбы. Эдвард, помощь нужна тебе, хоть мы и не можем ничего сделать, - на лице Линга снова появилась доброжелательная улыбка. - Прими Альфонса таким, как он есть, - снова повторил он.
- Принять? - аместриец едва не задыхался от гнева и огорчения. - Принять это? Это, что ты называешь именем моего Альфонса? Как, как ты вообще можешь игнорировать мою мольбу вылечить его...
- Его болезнь не поддается лечению, - перебил его император, - и ты лишь не желаешь понять это. Но, мой друг, мир не вертится вокруг тебя и, если он действительно неизлечим, то от твоего настойчивого хотенья чуда не произойдет. Просто попытайся убедить наконец себя в том, что лекарства нет - есть лишь немного жизни, счастливой, веселой и полной чудесных открытий. Он не сможет умереть в старости, окруженный любящими внуками, как и не умрет за столом, на котором стоят тысячи книг о мире, который ему не суждено понять. Но ты можешь сделать остаток его жизни настолько солнечным и приятным, что лучи его искреннего счастья дойдут и до твоего каменного сердца. Обрати внимание, мой друг, на одну очень важную деталь.
- Какую еще? - снова раздраженно спросил Эдвард.
Линг сделал выжидающую паузу, еще больше разогревшую нетерпение молодого человека.
- Он не умеет считать, не знает чисел, как ты говоришь. Но откуда ему тогда известно про весну, хоть о ней никто и не говорит? Откуда он знает, какие травы и цветы прячутся под снегом, если вы и словом не обмолвились перед ним о них? Подумай, может Альфонс и не такой несчастный идиот, как ты думаешь.
Линг окончательно отстранился от напряженного Эдварда. Ласково проведя рукой по копне жестких волос на его голове, император Ксинга снова дружелюбно улыбнулся ему и направился в глубь многочисленных комнат дворца. Длинное платье на восточный манер мягко струилось по бумажным полам, гладкие и блестящие волосы были сцеплены в строгую прическу, отличную от повседневной - таково было обличие нового императора этой большой и загадочной страны, как Ксинг. Глупый, невероятно глупый император и страна сумасшедших, для которых больной человек - не больной человек, а кто пытается ему помочь - только желает ему зла. Азиатский цирк уродцев!
Эдвард остался у окна, не в силах глянуть на играющего на улице Альфонса. Да, принять он, может, не силах, но... в голове у него родилась идея. Хотя нет, даже не идея, пустая мысль о том, что, может, в каком-то смысле Линг прав. Может не стоит так яро показывать брату то, что у него действительно на душе? Кто знает, вдруг так будет легче. Или же случится что-то невероятное, и он сам может принять своего брата и неизбежность болезни. Если только...
Перепрыгивая через несколько ступенек за шаг и молнией пролетая через коридоры дворца, Эдвард хотел добежать до Альфонса, пока радость и ощущение мимолетного счастья не покинули его сердце. Пока внутри что-то болело, но не ныло, разбивалось на сотни кусочков, но тут же склеивалось вновь.
Младший брат все так же стоял на улице, смотрел куда-то вдаль и неловко переступал с ноги на ногу. Привычный потерянный взгляд уступил место некой серьезности и уверенности. Теперь Альфонс был похож не на дурашливого леприкона, но на мудрого маленького старичка.
- Альфонс, - тихо подошел к нему Эдвард, - как ты про весну узнал-то?
Мальчик медленно повернулся. Чуда не произошло - это был тот же больной, бесконечно больной Альфонс. Но почему-то такого Альфонса не хотелось спасти от чего-то неминуемого и страшного. Это был Альфонс, познавший всю абсурдность и ужас происходящего, но выбравший путь света и святой беспечности.
- Это же так просто, братик, - заулыбался он страшным ртом, - на зиму ведь птицы улетают, а весной снова прилетают. Глянь!
Эдвард опустил глаза и увидел то, что держал в руках Альфонс. Бумажный журавлик. Таких он часто видит у местных детишек, может, кто из них и научил больного мальчика их делать. В памяти всплывали уже бессмысленные слова: «нарушена мелкая моторика». Только это и придавало ситуации настоящий оттенок сказочности - чудо все-таки случилось. Правда?
- Да, - Эдвард подошел к брату и прижал к себе маленькое, худенькое и трясущееся от холода существо, - ты прав. Я тоже вижу ее.
Альфонс обхватил слабыми ручками широкую спину брата. Ему было тепло и радостно.
- Поедем домой, братишка, - услышал он приглушенный шепот Эдварда.


Линг снова и снова вертел в руках бумажного журавлика. Сегодня его снова принес Эдвард, радостный, чем когда-либо до этого. Никогда он еще его таким не видел. Наверное, он наконец понял, что наступила весна и уносит холодную зиму. Только одного никак не мог принять Элрик. Парень просто не мог поверить, что сам научился делать птиц и зверей из бумаги.
- Сколько же тебе придется встретить вёсен и словить журавлей, - бормотал он про себя, - прежде чем осознать, что ты уже давно делаешь это в полном одиночестве. И малыш Эдвард все так же продолжит видеть рядом с собой бесконечно счастливое создание, дарящее его руками жизнь маленьким журавликам. Эльфы, - Линг устало кинул поделку в коробку, к десяткам других, сделанных той же рукой, - восхитительные существа. Как же их порой сложно отпустить...

 


@темы: =Эдвард Элрик/Альфонс Элрик=, =Другой жанр=, =Джен=, =General=, =G=, =Family=, =Drama=, =Angst=, =AU=

Комментарии
2012-06-20 в 22:15 

Сайки
Если бы этот мир был логичным, на дамских седлах ездили бы мужчины. (с)
Необычная и странная версия возвращения Альфонса. Но интересная. Спасибо. Мне понравилось.)

2012-06-20 в 22:29 

.кукумбер [DELETED user]
Сайки, Вам спасибо)

2012-06-21 в 07:07 

Едкий Натр
Josh Lover ♥
Очень интересная интерпретация) Особенно понравилось описание чувств нескольких групп людей, которым приходилось сталкиваться с этим необычным человеком)

2012-06-25 в 12:58 

.кукумбер [DELETED user]
Едкий Натр, спасибо большое!

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

**FMA- FanFiction**

главная